По TV шёл какой-то английский фильм «Страна теней». Режиссёр – Ричард Аттенборо, в главной роли – Энтони Хопкинс. А я пил чай и без особого интереса скользил взглядом по экрану. Хопкинс играл роль оксфордского профессора.

Интересно стало, когда оказалось, что профессор, изображаемый Хопкинсом, – ни кто иной, как автор «Хроник Нарнии», Клайв Стейплз Льюис. Фильм рассказывал о трагедии Льюиса и его жены Джой.

В общих чертах эту историю я знал уже давно. Американская писательница Джой Дэвидман (в фильме – Гришем) была больна раком. Врачи вынесли приговор – смерть неизбежна. Льюис обвенчался с ней в больничной палате. До больницы они уже сочетались гражданским браком, но повенчаться не смогли, т.к. Джой была разведена, а у англикан разведённых не венчают. Но когда Джой начала умирать, один священник, друг Льюиса, пошёл на риск и, вопреки воле епископа, совершил венчание.

После этого у Джой началась ремиссия. Она встала на ноги.

В фильме создано впечатление, будто её ремиссия длилась недолго, какие-то недели или месяцы, но, на самом деле, она длилась два года.

А потом Джой умерла от рака. Когда у неё началась ремиссия, Льюис сам заболел раком, от которого он и умер через три года после Джой. В фильме про рак у Льюиса не сказано ни слова.

Самый впечатляющий эпизод фильма – тот, где показана смерть Джой. В целом же фильм особыми художественными достоинствами не обладает, это просто добротное кино с хорошей актёрской игрой и с некоторым количеством сентиментальных соплей; и если бы фильм не был основан на фактах из биографии Льюиса, а был чистой выдумкой, то не представлял бы никакого интереса вообще (кроме, разве что, великолепной игры Энтони Хопкинса). А так, несмотря на все свои недостатки, фильм ценен тем, что побуждает зрителей обратиться к произведениям Льюиса и, прежде всего, к лучшей из его книг…

Вскоре после смерти жены Льюис исписал четыре тетради, из которых составилась книга «Боль утраты. Наблюдения» («A Grief Observed», 1961). О ней-то я и хочу поговорить.

Когда-то я начинал её читать, но отложил в сторону, и не потому что она мне не понравилась – напротив, понравилась больше всего остального, что я читал у Льюиса, – а потому что каждый абзац этой книги (особенно, в первой части) наполнен таким мраком и горем, что просто тяжело было всё это читать (хоть я и любитель мрачной литературы). Ну, а теперь, после фильма, дочитал книгу до конца. Некоторые читатели называют эту книгу страшной, и эпитет этот достаточно справедлив.

Не знаю другой книги, в которой были бы такие глубокие философско-психологические размышления о смерти, точнее, о переживании смерти близкого человека. Ни Достоевский, ни Платонов, ни Розанов, ни Шестов, ни Бердяев нас такими экскурсами в глубины посмертного горя не порадовали (если только уместно употреблять в данном случае слово «порадовали»).

Я не отношусь к числу поклонников Клайва Льюиса. Его проза, на мой взгляд, плоха (более-менее приличен, разве что, роман «Пока мы лиц не обрели»). Его религиозная публицистика и апологетика местами любопытна, но в целом вызывает у меня зевоту пополам с лёгким раздражением. Но «Боль утраты» – это что-то особое; кажется, что либо эта книга написана не Льюисом, либо прочие его книги написаны не им. Автор этой книги – совсем не тот человек, что написал «Просто христианство» и «Хроники Нарнии». (Уж не поэтому ли в русскоязычное 8-томное собрание сочинений Льюиса «Боль утраты» не вошла?) Между «Болью утраты» и предыдущими книгами Льюиса лежит целая пропасть, через которую автор не перешёл по мосту и не перепрыгнул, а в которую он провалился и из которой поднялся на другом берегу другим человеком.

Это не просто моё читательское ощущение; сам Льюис сознавал, что смерть жены сделала его другим человеком, что она разрушила его прежнюю веру, как карточный домик. Вот как он об этом пишет:

«Какое основание для сомнений в том, во что я всегда верил? Мне прекрасно известно, что каждый день во всем мире умирают люди, происходят вещи и пострашнее. <…> Я не получил ничего, чего бы я не ожидал. Конечно, большая разница, когда это случилось с тобой, а не с другими, и не в воображении, а в действительности. <…> Если мой дом рухнул от одного дуновения, значит это был карточный домик. Вера, которая "все принимала во внимание", была воображаемой. "Принимать во внимание" не значит "сопереживать". Если бы меня действительно волновали чужие горести, как я полагал, я не был бы так придавлен собственным горем. Это была воображаемая вера, играющая с безобидными фишками, на которые наклеены бумажки со словами: "болезнь", "боль", "смерть" и "одиночество". Я верил, что моя веревка достаточно крепка, пока это было не так уж важно, но когда встал вопрос, выдержит ли она мой вес, выяснилось, что я никогда и не верил в ее крепость.

Любители бриджа утверждают, что надо непременно играть на деньги, иначе теряется интерес. Так же и здесь. Если вы ничего не ставите на кон, то и неважно, есть Бог, нету Бога, милосердный Он, или злобный космический садист, есть ли вечная жизнь или ее нет. И вы никогда не осознаете, насколько это для вас важно, пока не начнете играть не на фишки и не на шестипенсовики, а поставите на кон все, что имеете, до последнего пенни. Только это может встряхнуть такого, как я, и заставить пересмотреть свои взгляды, начать думать и верить по-новому. Такому требуется дать хорошего тумака, чтобы привести в чувства. Иногда правды можно добиться только пытками, и только под пытками ты сам узнаешь правду»;

«Он [Бог – В.Ч.] знал с самого начала, что мой храм – это карточный домик. И единственный способ заставить меня это понять – развалить его».

Льюис был знаменитым апологетом христианства в атеистический век, его апологетикой и сейчас многие зачитываются, но… вся его вера была воображаемой, прочность её оказалась не больше прочности карточного домика, – вот что внезапно понял он, оглянувшись на себя из того мрака и той боли, в которые был загнан судьбой.

Помню, читал его книгу «Просто христианство», и меня покоробил в ней один пассаж:

«Я часто думаю про себя, что бы случилось, если бы, когда я служил в армии во время первой мировой войны, я и какой-нибудь молодой немец одновременно убили друг друга и сразу же встретились после смерти. И, знаете, я не могу себе представить, чтобы кто-то из нас двоих почувствовал обиду, негодование или хотя бы смущение. Думаю, мы просто рассмеялись бы над тем, что произошло».

Здесь чувствуется какое-то до тошноты лёгкое отношение к смерти и к жизни, балансирующей на смертном краю. Убили друг друга, встретились, посмеялись – ха-ха, хе-хе… А в «Боли утраты» он пишет:

«Очень трудно выносить тех, которые говорят: "Смерти нет" или "Смерть не имеет значения". Смерть есть и она имеет значение, и ее последствия неизбежны и непоправимы», – слова совсем другого человека.

Пока бритва горя не разрезала напополам его разум и сердце, Льюис не столько проповедовал христианство, сколько играл в него и проповедовал эту игру. Его книгу «Просто христианство» следовало бы назвать «Просто игра в христианство», – было бы точнее. Вот сейчас, прочитав «Боль утраты», я вновь открыл давно уже читанное «Просто христианство» и попробовал перечитать… нет, не то, на фоне «Боли утраты» это какое-то плоское и самодовольное развлечение автора, искренне полагающего, что он вовсе не самодоволен, что он рассудителен и глубок (пусть простят меня почитатели Льюиса).

Правильно говорил Василий Розанов, что религия рождается из жизненной боли; для Льюиса религия по-настоящему началась только после смерти жены. Только тогда Льюис понял то, о чём некогда говорил тот же Розанов: «Любовь есть боль. Кто не болит (о другом), тот и не любит (другого)» (Опавшие листья. Короб первый).

Во время написания «Просто христианства» у Льюиса и близко не было подобной мысли. Что он тогда писал о любви? Вот что он писал:

«Любовь помогает нам быть великодушными и мужественными, раскрывает перед нами не только красоту любимого существа, но и красоту, разлитую во всем, и, наконец, контролирует (особенно вначале) наши животные половые инстинкты. В этом смысле любовь – великая победа над похотью. <…> Любовь – именно любовь, в отличие от влюбленности, – не просто чувство. Это глубокий союз, поддерживаемый волевыми усилиями, укрепляемый привычкой. Любовь укрепляется (в христианском браке) и благодатью, о которой просят и которую получают от Бога оба партнера. Поэтому они могут любить друг друга даже тогда, когда друг другом недовольны. (Ведь любите же вы себя, когда недовольны собой.) Они в состоянии сохранить эту любовь и тогда, когда каждый из них мог бы влюбиться в кого-нибудь еще, если бы позволил себе. Влюбленность в самом начале побудила их дать обещание верности друг другу. Вторая, более спокойная любовь дает им силы хранить это обещание. Именно на такой любви работает мотор брака. Влюбленность была только вспышкой для запуска».

Читать такое – это всё равно что набрать полный рот опилок и жевать их. Если это слова христианина, то этот христианин явно был андроидом (да ещё к тому же не лучшей модели). [Мне, конечно, кто-нибудь из читателей скажет: «Сам ты андроид!»; не буду спорить, готов сознаться и, тем не менее, от оценки процитированного пассажа не отказываюсь.]

Но вот что пишет Льюис позже – спустя почти два десятилетия по общепринятому летоисчислению и спустя вечность по внутреннему летоисчислению человеческой души – пишет после смерти жены:

«Я всегда молился за упокой души неблизких мне людей, я молюсь за них и теперь. Но как только я пытаюсь помолиться за Х. [так он обозначает в книге свою жену Джой – В.Ч.], что-то меня останавливает. Мною овладевают смущение и замешательство, я чувствую нереальность происходящего, как будто я произношу слова в пустоту, и все, о чем я говорю, плод моего воображения. Объяснение достаточно простое. Вы никогда не знаете, насколько сильно вы верите во что бы то ни было, пока истинность вашей веры не станет вопросом жизни или смерти. <…> Сила истиной веры проверяется только испытанием на риск. Вероятно, моя вера (я думал, что я верю) позволяла мне молиться за чужих мне людей и казалась истинной, потому что по большому счету я был равнодушен к их судьбе».

Прежде он молился без настоящей любви, а значит, и без настоящей боли; прежде он верил, что такая молитва свидетельствует о его религиозном чувстве, тогда как она свидетельствовала о религиозном самообмане. Но пришла настоящая боль, – скорлупа самообмана треснула и осыпалась. И у Льюиса начали рождаться странные мысли, странные чувства.

«Мне говорят: "Ей сейчас хорошо", мне говорят: "Она успокоилась". Откуда у них такая уверенность? Я не хочу сказать, что я боюсь самого худшего. Чуть ли не последние ее слова были: "Я в мире с Богом", а она не всегда была с Ним в мире. И она никогда не лгала. И ее было трудно обмануть, особенно, если этот обман был в ее пользу. Я не говорю, что она солгала. Но откуда они взяли, что со смертью кончаются все страдания? Половина христианского мира и миллионы верующих на Востоке уверены в обратном. Откуда они знают, что она успокоилась? Почему разлука, которая так ужасна для оставшегося, не должна приносить боль ушедшему?

"Потому что она сейчас в руках Бога". Но если на то пошло, она и раньше была в руках Бога, и я видел, что с ней сделали. Что, к нам вдруг относятся более милосердно, как только мы покидаем бренное тело? Если доброта Бога неразрывно связана с причинением боли, это значит, либо Бог злой, либо – Бога нет: ибо в единственной жизни, которая нам дана, Он причиняет такие запредельные страдания, которые даже невозможно себе вообразить. Если Он заставляет нас так страдать при жизни, то Он может вполне причинять невыносимую боль и после смерти».

Разве это слова того благодушного англиканина, который сочинил «Просто христианство»? Нет, это говорит человек с какой-то иной конфессией в сердце.

А вот эти слова – на что они похожи:

«Насколько моя вера была воображаемой, а любовь эгоистичной, знает только Бог. Я не знаю».

Чтобы сказать такое, надо уйти далеко за прочерченные Реформацией границы, куда-то в пустыню, и приблизиться к тому миру, откуда до нас дошли обрывки речей, подобных этим: «Когда настало время кончины аввы Агафона, – он пребыл три дня без движения, имея отверстыми глаза и содержа их в одном направлении. Братия толкнули его, сказав: авва! где ты? Он отвечал: предстою суду Божию. Братия сказали ему: отец! неужели и ты боишься? Он отвечал: хотя я старался всеусильно исполнять заповеди Божии, но я человек, – и не знаю, угодны ли дела мои Богу. Братия сказали: неужели ты не уверен, что дела твои благоугодны Богу? Старец сказал: невозможно удостовериться мне в этом прежде, нежели предстану Богу: потому что иной суд Божий и иной – человеческий» (Отечник. Авва Агафон. Гл. 25).

Самая удивительная мысль у Льюиса звучит как бредовый парадокс, как какая-то сумасшедшая шутка, эту мысль невозможно представить себе на страницах «Просто христианства», где Льюис блещет своим умом и, может быть, ослепляет кого-то этим блеском, но, уж точно, не поражает до глубины души.

А мысль такая: если бы Бог был зол, то Он мучил бы людей меньше, чем если Он – добр; если же Бог добр, то пощады не ждите, мучения будут чудовищными.

Бред, не правда ли? Конечно, бред. Но в этом бреду Льюис оказался глубоко прав. Процитирую:

«Самое ужасное, что совершенный милосердный Бог в данном случае ничуть не лучше Космического Садиста. <…>

Жестокого можно задобрить взяткой, или он сам, наконец, устанет от своего утомительного занятия, или на него может найти неожиданный приступ милосердия, как у алкоголика вдруг наступает период трезвости. Но предположим, что вы имеете дело с искусным хирургом, у которого самые лучшие намерения. Чем он добросовестней и добрей, тем безжалостней он будет резать. Если он приостановится в ответ на ваши мольбы, или вообще прекратит операцию, не закончив, то все страдания, которые вы испытали вплоть до этого момента, окажутся напрасными. Но так ли уж необходимы эти запредельные пытки? Что ж, решайте сами, на выбор. Мучения неизбежны. Если они бессмысленны, значит нет никакого Бога, а если Он есть, то Он злой. Но если Бог есть и Он справедлив, значит пытки необходимы. Потому что никакое хотя бы мало-мальски порядочное существо не допустило бы ненужных страданий».

Пытки необходимы, если… Бог есть Любовь.

В самом деле, если у тебя больной ребенок, и ты не ведёшь его к врачу, потому что врач причинит ему боль, то какая это любовь? Какой ты тогда отец? Какая ты мать?

Тот факт, что Бог есть Любовь, – это не повод к успокоению, это дверь, через которую в нашу жизнь входит самый запредельный ужас, самое чудовищное страдание. Если бы Бог был Равнодушием, то и жизнь наша застыла бы где-то на середине между чёрным и белым, в сером тумане вечного равновесия. Тогда нам осталось бы слиться воедино с точкой равновесия и раствориться в её нирване, смешаться с туманом и исчезнуть в нём.

Но бытие – это не равнина, это вершины и провалы, чередование запредельных высот и запредельных глубин; и всё это только потому, что Бог есть Любовь; а Любовь – это такая высота, с которой можно сорваться в страшнейшую бездну. И чтобы подняться к Любви из нашей общечеловеческой ямы, неизбежно следует пройти через мучения. Выход наверх – как сказал поэт – всегда через боль.



UPD! Прошу обратить внимание на то, что пишет здесь в комментариях отец Сергий Круглов (kruglov_s_g). У него другое отношение к Льюису, чем у меня: если я Льюиса немного недолюбливаю, то о. Сергий, наоборот, любит его; соответственно и выводы он делает иные. Такую точку зрения обязательно надо учитывать при чтении моих записок, потому что по настоящему понять писателя может только тот, кто его любит, а я не могу сказать, что люблю Льюиса, разве что уважаю. Мой взгляд на него - это не более чем мой личный взгляд, и взгляд далеко не лучший, потому что лучший взгляд на человека исходит только из любви к нему, а не из одного интереса.